Пальцы на руках немеют



Василь Быков. Альпийская баллада

Он споткнулся, упал, но тут же быстро встал, осознав, что, пока около замешательство, нужно куда-то убежать, скрыться, быть может, и прорваться с завода. Но в вихревых потоках пыли, поглотившей цех, практически ничего не было видно, он чуть не угодил в тёмную пропасть воронки, где взорвалась бомба, по краю обежал яму. Дабы не наткнуться на что-нибудь в пыли, выкинул вперед руку, а другой сжал пистолет; снова споткнувшись, перекатился через вывороченную взрывом цементную глыбу, больно ударившись коленом. быстро встал уже босой, растеряв колодки, и ногам стало нестерпимо больно на непоследовательно заваливших цех цементных обломках. Сзади слышались крики, в другом конце помещения гулко протрещала автоматная очередь. "Черта с два!" - сказал себе Иван, быстро встал на скинутую с перекрытий металлическую ферму, оттуда перемахнул на косо упавший столб простенка. По простенку взбежал выше. Потянуло ветром, пыль неспешно рассеивалась, возможно было оглядеться. Балансируя руками, он пробежал по какой-то цементной балке и оказался на краю громоздких развалин цеха. Впереди в трех шагах и ниже было последнее его препятствие - полуразрушенная стенки внешней ограды, а дальше, словно бы ничего в целом мире не случилось, безмятежно утопали в зелени улицы, пламенели под солнцем черепичные крыши домов и совсем близко на склоне призывно темнела хвойная чаща леса. В один миг охватив все это взором, он сунул в зубы пластмассовую рукоять пистолета и прыгнул. Острые металлические шипы в гребне ограды потребовали точного расчета, но ему удалось ухватиться за них руками и быстро перемахнуть на ту сторону. Падать, но, помедлил, на вытянутых руках опустился пониже и позже оторвался. Упал в твёрдые колючки бурьяна, быстро встал, перехватил пистолет и приложив все возможные усилия помчался по картофельному участку вдоль проволочной сетки. Сзади неслись крики и захлебистый лай псов, в нескольких местах протрещали очереди, поодаль взвизгнули пули. Думается, начиналась погоня, его шансы убывали, но он уже не имел возможности отказаться от ставшего громадным, чем жизнь, намерения уйти, перемахнул через сетку ограды и по колючей шлаковой дорожке еще стремительнее устремился вверх, к недалекой уже окраине. Взрыв в цехе, предположительно, всполошил население. По дорожке от белого дома изо всех сил спешили к заводу двое мальчишек, передний был с игрушечным ружьем в руках, но за кустарником они не увидели его. Иван выскочил из-за кустов акаций и чуть не столкнулся с девушкой, несшей полную лейку. Та со страхом вскрикнула и выронила ее. Он без звучно пробежал мимо, из коротенького проулка выскочил на немощеную окраинную улицу, посмотрел назад по сторонам - улица была пуста. Иван перебежал ее, продрался через пыльные заросли насаждений и упал. Впереди домов уже не было, на огромном крутом косогоре раскинулся некошеный, густо усеянный ромашками луг, у дороги дремотно качались метелки какой-то неизвестной ему травы. Дальше и выше в распадках начинался лес, а над ним в знойном июльском небе теснились сизые громады Альп. Сдерживая дыхание, Иван прислушался: сзади доносились крики и выстрелы, заливались овчарки, но это там, на заводе, за ним же, думается, еще не гнались. Рукавом полосатой куртки он смахнул с лица пот, заливавший глаза, и приподнялся, определяя малейший путь вверх. Невдалеке был распадок, ближе других подступавший к городу, в том направлении по крутому склону сбегали сверху редкие елочки. Иван опять быстро встал на ноги. Это выяснилось чертовски тяжёлым - все время бежать в гору: тело становилось чрезмерно грузным, от слабости подкашивались ноги. На середине косогора он опять посмотрел назад - собачий лай, думается, уже доносился с окраины. Полоснула близкая очередь, но пуль он не услышал - значит, еще не по нему. По другим! Видно, там разбегались. Это облегчало его положение, нужно было спешить. Но он выбивался из сил и еле одолевал пригорок. Сзади как на ладони был виден целый город, переднюю часть которого занимали долгие, похожие на ангары корпуса завода, там и сям чернели развалины - свежие следы бомбежки; долгая ограда в одном месте упала, за проломом дыбились искореженные фермы перекрытий - это от их бомбы. Там бегали, нервничали люди. Иван пригнулся (его уже начал скрывать пригорок) и вяло побежал к ручью, около которого наконец с облегчением распрямился. Лес был рядом, на склоне. Иван замедлил бег, стёр рукавом лицо. Дальше путь пролегал по дну широкого травянистого распадка. Подъем становился круче, меж тёмных скользких камней шумно бурлил ручей. Вконец изморенный, Иван уже достиг первых разбросанных по склону елочек, в то время, когда опять услышал лай псов. Показалось, что они за пригорком, рядом, и он, снова выбиваясь из сил, побежал в гору. Хоть бы успеть добраться до хвойной чащи, там легче укрыться, как-нибудь одурачить преследователей либо, в случае если уж не суждено вырваться, умереть не напрасно. Но добежать до леса Иван опоздал. Он взбирался по траве вверх, минуя громадные и малые обломки скал с рассыпанной везде дресвой, и практически уже достиг еловой опушки, как сзади, словно бы вынырнув из-за пригорка, совсем близко залилась лаем собака. Иван бросился к юный елочке, затаившись, выглянул через ветви - через бугор, мелькая в траве бурой спиной, по его следам спешила овчарка. Он осознал, что до чащи ему не успеть. Шире расставив ноги, крепче сжал в руке пистолет. Он не знал, сколько в магазине патронов, интересоваться этим было поздно, не смотря на то, что и понимал, что в патронах - его спасение. На минуту расслабил мускулы, стараясь дышать ровнее. Нужно было успокоиться, собраться с силами, унять в груди сердце, чтоб ударить без промаха. Собака заметила его, залилась громче, злее и, попарно выбрасывая сложенные лапы, устремилась вверх. Стоя за елью, Иван пригнулся, взором отмерил предел в какой-нибудь полусотне шагов около каменного выступа в траве и направил в том направлении пистолет. Овчарка быстро приближалась, прижав к голове уши, вытянув хвост; уже стала видна ее раскрытая пасть с высунутым языком и хищным оскалом клыков. Иван затаил дыхание, напрягся, стараясь как возможно лучше прицелиться, подпустил ее шагов на пятьдесят, выстрелил. И сразу же осознал, что промазал. Пистолет дернулся в руке стволом вверх, в нос ударило пороховым смрадом, овчарка залаяла посильнее, и он, не целясь, наугад, быстро выстрелил еще. В тот же час маленькая радость блеснула в душе - собака отчаянно взвизгнула, взвилась, со всего маху ударилась о землю и в каких-нибудь двадцати шагах от него задергалась, забилась в траве. Он уже готов был броситься в лес, но тут заметил: громадный, с рыжими подпалинами на боках волкодав, задыхаясь, выскочил из-за камней. За ним, петляя в траве, тянулся долгий ременный предлог. Иван, не целясь, торопливо вскинул навстречу пистолет, но выстрела не последовало, разумеется, что-то заело. Перезарядить он опоздал, только ударил по затворной планке ладонью, но волкодав был уже рядом и прыгнул. Иван как-то увернулся за ель, собака, задев ветки, пронеслась мимо, но, казалось, еще не долетев до земли, перевернулась в воздухе в этот самый момент же с раскрытой пастью бросилась опять. Не зная, как защититься, Иван вскинул навстречу руки. Это был правильный и сильный прыжок. Пистолет выпал из рук Ивана, сам он не устоял на ногах и вместе с собакой покатился по склону. Казалось, все скоро кончится, но Иван, падая, успел схватить волкодава за ошейник и металлическим напряжением рук оттянул его от себя. Собака очень сильно царапнула когтями, где-то с треском разорвалась одежда. Одной рукой сжимая ошейник, другой Иван поймал переднюю собачью лапу и очень сильно выкрутил ее в сторону. Задыхаясь в борьбе, они еще раз перекатились приятель через приятеля, позже, дабы как-то удержаться сверху, Иван выкинул в сторону ноги, приложив все возможные усилия стараясь подмять под себя собаку. Наконец это ему удалось, и он, навалившись на пса всем телом, начал его душить. Но волкодав был чертовски силен, и Иван внезапно осознал, что долго так не выдержит. Тогда, изловчившись, он последним усилием двинул его коленом. Волкодав взвизгнул и резко дернулся, чуть не вырвав из руки ошейник. Иван почувствовал, как под коленом словно бы хрястнуло что-то, и, выламывая пальцы, еще туже затянул ошейник. Но задушить пса у него не хватило силы, волкодав отчаянно рванулся и выскользнул из рук. Иван сжался в ожидании нового прыжка, но собака не прыгнула - распластавшись рядом и вытянув толстую морду с выкинутым набок языком, она довольно часто и сипло дышала, злобно глядя на человека. Натертые ошейником, у Ивана жгуче горели ладони, от перенапряжения нервно трепетала мышца в предплечье, чуть не выскакивало сердце из груди. Опустив на траву дрожащие руки, он стоял на коленях и практически дикими глазами смотрел на собаку. Они следили друг за другом, опасаясь потерять первую попытку к прыжку, и одновременно с этим Иван опасался, как бы не появились немцы. Через минуту он осознал, что волкодав вряд ли ринется первым. Тогда он поднялся на ноги и, отойдя в сторону, схватил в траве камень. Желал им ударить собаку, но тут же раздумал. Волкодав судорожно выгнул хребет, видно, ему досталось не меньше, чем человеку, и он беспомощно, негромко скулил. Иван сделал пара осмотрительных шагов-назад. Волкодав приподнялся, также мало подвинулся, поводок его скользнул по траве. Но он не вскакивал. Иван, еще больше осмелев, устало побежал вверх, к ели, где уронил пистолет. Собака завизжала от бессильной ярости, мало проползла по траве и остановилась. А человек поднял с травы браунинг и медлительно, задыхаясь, как разрешал остаток сил, побежал по распадку вверх, в еловую чащу.
Мин. через пять он уже был в лесу и бежал вдоль стремительного, с неординарно прозрачной водой ручья. На склоне стоял чистый, не захламленный валежником лес. Бежать, но, мешали камни. Подъем становился все круче. Опасаясь новой погони, Иван сунулся было в ручей, чтоб скрыть от овчарок след, но вода ледяным холодом обожгла ноги, и он, пробежав шагов десять, выскочил на берег. Вскарабкался на скалистую кручу, на секунду остановился, дабы перезарядить пистолет. Затвор выкинул на камни перекошенный патрон. Иван нагнулся за ним и внезапно замер - через говорливое журчание ручья сзади донеслись голоса. Покинув патрон, он торопливо подался вверх, чуть в сторону от ручья, пролез через чащу елового молодняка и, еле справляясь с дыханием, опустился на четвереньки. Подул ветер, и в небо из-за гор выплыл косматый край облака. По всей видимости, надвигался ливень. Иван осмотрелся, окинув взором камни под елями. Внизу как словно бы никого не было. Он уже желал быстро встать на ноги и побежать, как внезапно до его слуха донесся легко приглушенный, настойчивый оклик: - Руссо! Он пригнулся ниже, вобрал в плечи голову - нет, то был не немец, скорее какой-нибудь гефтлинг. Но тут хоть бы выбраться самому. Он знал по собственному опыту, как это тяжело, где уж там вести с собой какого-либо доходягу. Немцы точно уже подняли тревогу. Не так это - . И он приложив все возможные усилия побежал дальше, карабкаясь меж камней и елей вверх, наискось по горному лесистому склону, поскольку лезть прямо уже не хватало сил. Ручей остался где-то в стороне, говор его притих; посильнее и отчетливее стали шуметь ели - свежий ветер упорно раскачивал вершины; солнце скрылось, помрачневшее небо все шире заволакивала чёрная туча. Было душно, куртка на спине промокла от пота. Полосатый берет Иван утратил еще при взрыве и сейчас вытирал лицо рукавами, все время озираясь по сторонам и чутко вслушиваясь. Один раз он услышал далекий еще, но быстро нараставший рев мотоциклов. Тут где-то проходила дорога, и немцы, по-видимому, отправили погоню. Охваченный мрачным предчувствием, Иван напряженно обдумывал, как быть дальше, и одновременно с этим по какому-то неясному звуку додумался, что сзади кто-то бежит. Отскочив за мшистый комель ели, он щелкнул предохранителем браунинга. Треск мотоциклов приблизился: "Обкладывают, сволочи!" Иван посмотрел назад, опустился за елью на одно колено и немного поднял сжатый в руке пистолет. Внизу опять раздался приглушенный стук по камням. Иван всмотрелся и уже четко выяснил в зарослях место, где был человек. Сначала оттуда никто не показывался. Позже ветки закачались, и на прогалину из ельника выскочила легкая полосатая фигурка, метнула взором по склону. - Руссо! Дама. Этого еще не хватало! Он чуть не выругался с досады, но приближающийся рев мотоциклов перевёл его внимание. Иван крутнулся на земле, не зная, куда податься: меж редких стволов его легко имели возможность заметить сверху. И он прыгнул в неглубокую углубление-нишу под крутоверхой гором, целый сжался, готовясь к отпору. Полосатая фигурка внизу на минуту провалилась сквозь землю за краем обрыва. Он сейчас не наблюдал в том направлении, а напряженно слушал, больше всего остерегаясь мотоциклов. Но вот внизу, в двадцати шагах, из-за камня опять показалась женская фигура в долгой, не по росту, куртке с закатанными рукавами и красным треугольником на груди. Это была женщина. Она быстро огляделась по сторонам, и он увидел, как под тёмной шапкой волос с нескрываемой эйфорией блеснули такие же тёмные, как будто бы две маслины, глаза. - Чао! Он слышал уже это слово - так постоянно здоровались гефтлинги-итальянцы. Но сейчас, вслушиваясь в треск над головой, он сжался и молчал, ожидая, что она вот-вот юркнет в какое-нибудь укрытие. Но она, думается вовсе равнодушная к опасности, опять посмотрела назад и торопливо заговорила по-германски, как ему показалось, кого-то прогоняя от себя. Посмотрев в подлесок, Иван заметил за камнями еще одного в полосатом, который по окончании окрика девушки сразу же шмыгнул в заросли. Иван желал было броситься прочь от этих непрошеных спутников, но женщина легко выскочила из-за обрыва, нагнулась, сунула ноги в колодки, каковые до сих пор держала в руках, и, застучав ими, торопливо побежала к нему. Мотоциклы плакали чуть ли не над их головами, и эта ее нелепая дерзость вызвала у Ивана бешенство - их так как легко имели возможность тут подметить. Пригнувшись, Иван шагнул к девушке и за руку рванул ее под гора. Наряду с этим он негромко, но с неудержимой гневом выругался. Она легко метнулась за ним, как внезапно одна ее колодка сорвалась с ноги и, застучав по камням, отлетела на большом растоянии в сторону. - Ой, клумпес! - приглушенно вскрикнула женщина. Мотоциклы друг за другом, обдавая их грохотом, проносились совсем близко, но она, казалось не обращая на них внимания, вырвала у него руку и ринулась за своей колодкой. Иван опоздал удержать ее, лишь в бешенстве ударил кулаком по камню и скрипнул зубами. Женщина в это же время подхватила колодку и бросилась назад. И тогда Иван, встретившись с увлечённо блеснувшим взором девушки, зло ударил ее по лицу. Удар обжег ей щеку. Она кратко вскрикнула, но не отшатнулась, не побежала, а упала под гора рядом и из-под локтя кинула на него взор, полный не бешенства, а скорее озорного удивления. Шум мотоциклов удалялся, и Иван пожалел, что не сдержал себя. Женщина на минуту сосредоточилась, округлила глаза, прислушалась, казалось, лишь сейчас поняв, что им угрожало, и, немного подняв ногу в полосатой запачканной штанине, надела на ступню колодку. Позже еще раз посмотрела на него и, по-детски неумело выговаривая слова, словно бы картавя, повторила его ругательство. Это было так же нежданно, как и его пощечина, и без того необычно, что в нем словно что-то сдвинулось, сместилось - человеческое на минуту хлынуло в его заскорузлую душу, и он в первый раз за сегодняшний сутки с большим удивлением и обширно раскрыл глаза: - Ого! - Ого! - повторила, как бы передразнивая, она, найдя тем свою нарочитую обиду, и в первый раз с заметным любопытством осмотрела его. Полные губы ее были капризно поджаты, но в глазах уже появились готовые вот-вот запрыгать озорные смешливые чертики. Казалось, он где-то уже видел их, эти непонятные глаза на смуглом, очень сильно исхудавшем лице, и, почувствовав что-то новое в себе, нахмурился. Обжигающая красота девушки, ее неординарное бесстрашие в этом их более чем непростом положении вовсе сбили его с толку. - Ты куда бежишь? - строго задал вопрос он, глядя на ее поджатые, в колодках ноги. - Вас? - Вас! Вас! Куда бежишь? - Руссо бежишь - ихь бежишь. Не удержавшись, он исподлобья смерил ее злым взором - все ее подвижное, с узкими чертами лицо высказывало желание осознать его. Частые тёмные брови, сросшиеся над переносьем, были высоко вскинуты. - Ты знаешь, куда я бегу? Русланд бегу. Поймают, мне будет пуф, пуф. А тебе это. - Он чиркнул себя пальцем по шее и продемонстрировал вверх - красноречивый интернациональный жест лагерников. Она осознала, кратко улыбнулась, кроме того, показалось ему, фыркнула: дескать, что мне виселица! И это ее безрассудное легкомыслие снова разозлило его: - Расхрабрилась! Ну беги! Лишь без всяких шуток. Я тебе не ассистент. - Конэчно! - дружелюбно улыбнулась женщина, и Иван поразмыслил, что она не осознала его. Он постарался было возразить, но сейчас в стороне города снова послышались выстрелы, крики и лай псов. "Линия с ней, с данной девкой", - поразмыслил Иван. Нужно было пробираться дальше, и он быстро полез по склону.
Небо затянула сизая туча. Тревожно качались вершины елей. Лес беспокойно гудел, и первые капли дождя косыми автострадами прочертили воздушное пространство между деревьями. Иван, не сбавляя темпа, проворно лез меж стволов и камней, поблескивая голым коленом. Он лишь сейчас увидел порванную собакой штанину и кровь на ноге. Пока стоял под гором, рана, по всей видимости, мало подсохла, а на ходу открылась и сейчас кровоточила. Сбитые о камни, кровоточили на ногах пальцы. О какую-то колючку он больно уколол пятку и стал заметно прихрамывать. Сзади все умолкло, погони не было слышно, по она должна была появиться, Иван знал, что немцы не покинут беглецов в покое. По-видимому, там уже подняли на ноги охрану, полицию. Это было весьма тяжело - удрать. Разве что окажет помощь ливень, укроет, приглушит шаги, смоет следы. Острым неспокойным взором Иван ощупывал около себя кусты, опасаясь наскочить на засаду. Временами он слышал за спиной торопливые шаги своей спутницы - она не отставала. Лишь время от времени, уронив с ноги клумпес, женщина на минуту задерживалась, но позже бегом догоняла его и шла рядом. В такие моменты он слышал ее близкое нередкое дыхание. Иван старался быть равнодушным к ней; если бы женщина отстала совсем, он, быть может, кроме того набрался воздуха бы с облегчением, но все же, пока она была рядом, не имел возможности прогнать ее, дабы уйти одному. Он лишь думал: и откуда ее, на беду, прибило к нему, поди ж ты, вырвалась с завода, догнала. Уж на что он быстро бежал в гору, а вот не отстала. Действительно, он много времени израсходовал на борьбу с псами - хорошо еще, что задержались, не набежали в ту минуту немцы. Ливень в это же время усилился. Плотнее окутал лесистые склоны теплый туман. Это радовало беглецов, поскольку в ненастную погоду было легче укрыться в лесу и подальше отойти от города. Лишь идти под дождем было не весьма комфортно. Промокшая до нитки куртка не очень приятно прилипала к телу, штанины кроме этого намокли снизу, и Иван подвернул их, как, бывало, на сенокосе, до самых колен. Он с удовлетворением увидел, что под дождем потемнела полосатая, заметная с далека его одежда. Лишь вот проклятые круги-мишени, выведенные масляной краской, так же, как и прежде топорщились на груди. Они не намокали и стали еще заметнее на потемневшей куртке. Так прошел час, быть может, и больше. Продираясь через мокрый юный кустарник с натянутой между ветвями паутиной, в которой дрожали небольшие капли воды, Иван внезапно заметил дорогу. Гладкая, блестящая от непогоды цементная полоса ее плавно изгибалась на повороте и исчезала вверху. Он остановился, прислушался - думается, дорога была пуста. Тогда он посмотрел назад: женщина, нетерпеливо отстраняя от лица влажные ветви, пробиралась к нему. По всей видимости, нужно было подождать ее и дорогу перейти совместно, в противном случае она имела возможность сделать что-то не так и выдать обоих. Женщина подошла, устало остановилась рядом и, заметив дорогу, уже с большей осмотрительностью, чем сравнительно не так давно, отнеслась к опасности. Иван кратко скользнул взором по ее мокрой куртке, которая хорошо облегала гибкую и узкую фигурку, и опять с досадой поморщился - так все это не шло к обстановке, в которой они оказались. Она же, видно, рада была минутной задержке: мало отдышавшись, взялась одной рукой за ствол сосенки, другой вылила из колодок воду и устало набралась воздуха. Иван подождал мало, пока она отдышится, позже направился к дороге. Женщина с опаской отправилась сзади. Около дороги он опять огляделся, подбежал к забетонированному кювету, остановился, шепнул ей: "Иди сюда!" - и подал руку. Она без слов ухватилась за его пальцы, глухо ударив о бетон деревяшками, прыгнула через кювет. Иван кратко кинул: "Снимай!" - женщина послушно скинула клумпесы и подхватила их свободной рукой. Взявшись за руки, они выбежали на влажные цементные плиты дороги. Дождик сыпал уже довольно часто и в тот же час смывал их следы. Беглецы благополучно перебрались на другую сторону. Он выпустил ее руку. За кюветом она наколола ногу о щебенку, тихо ойкнула, позже сунула ступни в колодки и быстро полезла за ним вверх по склону. Склон тут был крутой, со стремнинами обрывов, поросший чахлыми кривыми деревцами, через вершины которых показывалась внизу блестящая дуга дороги. Иван сейчас уж не весьма старался выдерживать темп: устал сам, да и женщина - он это ощущал - уже на пределе своих, по-видимому, не через чур громадных сил. На крутом подъеме, который он, превозмогая усталость, одолел первым, Иван остановился, замечая из-под развесистой суковатой сосны за тем, как карабкается вверх его спутница. Одна колодка у нее упала с ноги и по камням быстро покатилась вниз. Она растерянно вскрикнула: "Санта мадонна!" - посмотрела назад и устало села, по всей видимости не решаясь спускаться за ней. Но скоро все же полезла вниз, прихрамывая на одну ногу, подобрала колодку и снизу посмотрела на Ивана. В ее взоре теплилась немногословная признательность за то, что он не ушел без нее. Он нормально опустился на сухую колючую землю между извилистыми корнями, поджидая, пока женщина вылезет из-под кручи. Добравшись до него, она в изнеможении упала рядом. - Кинь ты их к линии! - сказал он, имея в виду колодки. Она подняла на него тёмные широкие глаза. Он продемонстрировал на ее клумпесы и махнул рукой - кинь, дескать. Она, разумеется, осознала и отрицательно покачала головой, пошевелив наряду с этим своей маленькой мокрой и, как показалось ему, через чур ласковой стопой. Он сходу осознал нелепость своего совета, так же как да и то, что много еще хлопот причинят ей эти слишком большие деревяшки. Его ноги, исколотые на камнях и валежнике, также горели и саднили. Особенно донимала при ходьбе левая пятка. Сейчас, невольно затягивая минуту передышки, он решил взглянуть, что там, и, поджав руками ногу, посмотрел на мокрую стопу. - Руссо весьма, весьма фурьезо [сердитый, не добрый (итал.)]. Как это дойч. Безе! [сердитый, не добрый (нем.)] - внезапно сказала она. Иван за год нахождения в плену мало обучился по-германски и осознал, что сказала она, но ответил не сходу. В пятке была заноза, которую он попытался вытащить, по, как ни старался, не имел возможности ухватить пальцами ее маленький кончик. - Безе! Доведут, так будешь и безе! - со злобой проворчал он и добавил уже лучше: - А по большому счету я гут. - Гут? Она улыбнулась, обеими руками пригладила влажные, блестящие волосы и, стёрши о брюки ладони, придвинулась к нему: - О, дай! Он никак не имел возможности взяться за конец занозы, а она осторожно и удивительно просто холодными узкими пальцами обхватила его громадную ступню, поковыряла там и, нагнув голову, зубами больно ущипнула подошву. Он нерешительно дернул ногу, но она удержала, нащупала кончик, и, в то время, когда выпрямилась, в ровных ее зубах торчала маленькая ворсинка занозы. Иван не удивился и не поблагодарил, а, подтянув ногу, посмотрел на пятку, потер, попытался наступить - стало, думается, легче. Тогда он уже с большей приязнью, чем до сих пор, взглянуть на девушку, на ее мокрое, смуглое, похорошевшее лицо. Она не отвела улыбчивого взора, пальцами взяла из зубов занозу и кинула ее на ветер. - Ловкая, да, - сдержанно, словно бы нехотя признавая ее преимущества, сказал он. - Леф-ка-я, - повторила она и задала вопрос: - Что ест леф-ка-я? Должно быть, в первый раз за данный сутки он легко улыбнулся и потеребил пятерней стриженый мокрый затылок: - Как тебе сказать? Ну, в общем, гут. - Гут? - Я. Гут. - Ду гут, ихь гут [ты хороший, я хорошая (нем.)], - весело сказала она и захохотала. А он, словно что-то припоминая либо оценивая, продолжительнее, чем прежде, взглянуть на нее. Она сходу спохватилась, зябко повела плечами, и тогда он поразмыслил: нужно идти. Ему не хотелось вылезать из-под данной сухой развесистой сосны, и все же он должен был подняться. Ливень не прекращал. С унылым однообразием шумел лес - видно, непогода сорвала облаву. Неизвестно, сколько узников прорвалось в горы, но, может, хоть кому-нибудь посчастливится уйти. Иван отыскал в памяти третьего гефтлинга, который бежал за ними, и, перед тем как выйти из-под сосны, повернулся к девушке, вытряхивавшей сор из своих колодок. - Это кто еще бежал за тобой? - Бежаль, да? Тама? Гефтлинг. Тэдэско гефтлинг [немец-узник (итало-нем.)]. - Что, привычный? Товарищ? - Нон товарищ. Кранк гефтлинг. Болной, - тоненьким пальчиком она прикоснулась к своему виску. - А, сумасшедший? - Я, я. "Смотри ты, а с ней возможно говорить!" - с удовлетворением поразмыслил Иван и отвел в сторону взор. Почему-то так же, как и прежде неудобно было наблюдать в ее тёмные, глубокие, обширно открытые глаза, в которых так изменчиво отражались разнообразные эмоции. - Хорошо. Линия с ним. Пошли. Думается, они порядком уже отошли от лагеря. Немцы, видно, потеряли их. Душевное напряжение дремало, и Иван, словно бы издали, в первый раз мысленно посмотрел назад на то, что случилось в данный адски мучительный сутки.
С утра они, пятеро военнопленных, в полуразрушенном на протяжении ночной бомбежки цехе откапывали невзорвавшуюся бомбу. У них уже не осталось ни мельчайшей надежды выжить в этом ужасном комбинате смерти, и сейчас они решили в последний раз постараться добыть свободу, либо, как сказал мелкий чернявый острослов по кличке Жук, в случае если уж оставлять данный свет, так прежде ударить дверями. Небезопасная и нелегкая их работа приближалась к концу. Подвешивая бомбу ломами, они наконец высвободили ее от завала и, придерживая за покореженный стабилизатор, с опаской положили на дно ямы. Дальше было самое рискованное и самое серьёзное. Пока другие, затаив дыхание, замерли по сторонам, длиннорукий узник в полосатой, как и у всех, куртке с цветными кругами на груди и на спине, бывший черноморский моряк Голодай, накинул на взрыватель ключ и надавил на него всем телом. На его голых до локтей, мускулистых руках вздулись жилы, проступили вены на шее, и взрыватель легко подался. Голодай еще раза два с усилием развернул ключ, а после этого присел на корточки и начал быстро выкручивать взрыватель руками. Очень сильно деформировавшись при ударе о землю, взрыватель, само собой разумеется, был неисправен и в таком состоянии не годился для бомбы, минувшей ночью скинутой с американского Б-29 либо английского "Москито" на данный зажатый горными кряжами Альп австрийский город. Но при дефектном взрывателе бомба была исправная и продолжала хранить в себе пятьсот килограммов тротила. На это и рассчитывали пятеро смертников. Когда отверстие в бомбе освободилось, Жук достал из-под куртки новенький взрыватель, добытый день назад от сломанной, с отбитым стабилизатором бомбы, и худыми нервными пальцами начал ввинчивать его вместо прошлого. Юноша торопился, не попадал в резьбу, железо лязгало, и Иван, дабы кто-нибудь не набрел на них, приподнявшись, выглянул из ямы. Поблизости, думается, все было негромко. Над ними свисали покореженные балки. Из бессчётных проломов в крыше косо цедились на землю дымчатые лучи света. Было душно и пыльно. За рядом цементных опор среди цеха в освещенной солнцем пыли с редкими возгласами и глухим шумом шевелились, сновали десятки людей, растаскивавших завалы и убиравших хлам. Там же сейчас были и эсэсманы, каковые предпочитали излишне не любопытствовать, в то время, когда обезвреживались бомбы, и в большинстве случаев держались поодаль. - Ну, сволочи, сейчас ожидайте! - негромко, сдерживая бешенство, сказал Жук. Голодай, выпрямляясь над бомбой, буркнул: - Помолчи. Скажешь гоп, в то время, когда перепрыгнешь. - Ничего, братцы, ничего! - вытирая вспотевший лоб, проговорил в углу Янушка, бывший колхозный бригадир, а сейчас одноглазый гефтлинг. По натуре он был скорее оптимистом, в случае если лишь ими могли быть военнопленные в лагере. Не обращая внимания на вытекший глаз и отбитую селезенку, он неизменно и всех обнадеживал - и в то время, когда подбивал людей на побег, и в то время, когда в изодранной овчарками одежде под конвоем с немногими сохранившимися возвращался в лагерь. Так высказали они свое отношение к задуманному, не считая разве Сребникова, который, беспрерывно кашляя, стоял у стенки, к тому же Ивана. Сребников сначала всю эту затею воспринял без энтузиазма, поскольку ему мало эйфории принесла бы кроме того успех - стремительнее, чем лагерный режим и побои, его добивала чахотка. А Иван Терешка был просто молчун и не обожал напрасно сказать, в случае если и без того все было ясно. Голодай стёр ладони о полосатые брюки и посмотрел на людей: само собой разумеется, главным заводилой был он. - Кто ударит? Все на секунду притихли, опустили глаза, напряженно ощупывая ими долгий корпус бомбы с разбегающимися царапинами на зеленых боках. Сосредоточился невеселый, с седой щетиной на запавших щеках Янушка; погасла нервная решимость в стремительных глазах Жука; Сребников кроме того кашлять прекратил, опустил вдоль плоского тела руки - взор его стал невыносимо скорбным. Видно было, что вопрос данный тревожил их сначала; все молчали, мучительно любой про себя решая самое серьёзное. Большое лице Голодая высказывало нетерпение и жёсткую решимость поставить все точки над "i". - Добровольцев нет! - мрачно констатировал он. - Тогда потянем. - Ага. Так лучше, - встрепенулся и подступил ближе к нему Жук. - Что ж, потянем. По совести чтоб, - дал согласие Янушка. Сдержанно и, думается, с облегчением кашлянул Сребников. Терешка без звучно, одним ударом вогнал в землю конец ломика. Но Голодай, хлопнув себя по бедру, выругался: - Потянешь тут. Ни спички, ни соломинки. Нетерпеливо посмотрев назад, он схватил лежавшую в углу ямы тяжелую с долгой рукояткой кувалду. - Значит, так. Бери выше. И присел, обхватив ручку у самого основания. Остальные подались к нему, нагнулись, переместив над кувалдой головы. Выше Голодая взялся рукой Жук, еще выше сцепились узловатые пальцы Янушки, после этого ручку охватила ладонь Сребникова, за ней - широкая пятерня Терешки, позже снова Голодая, Жука, Янушки. И в то время, когда над сплетением рук остался мелкий кончик черенка, его медлительно коснулась дрожащая потная рука Сребникова. Все невольно с облегчением набрались воздуха, встали и, постояв у стенки, с полминуты старались не смотреть друг на друга. Голодай решительным жестом протянул кувалду тому, кто должен был с нею погибнуть. - Так что по совести. Без обмана, - так же, как и прежде грубовато, но с чуть заметной ноткой сочувствия сказал он. Сребников почему-то прекратил кашлять, пошатнулся, взял ручку кувалды, без звучно развернул ее в руках, попытался переставить и опустил. Его полные неуемной тоски глаза остановились на товарищах. - Не разобью я, - негромко, тоном обреченного сказал он. - Не осилю. Все опять притихли. Голодай гневно сверкнул глазами на смертника: - Ты что. - Не разобью. Силы уже. мало, - уныло растолковал Сребников и не легко, надрывно закашлялся. Голодай взглянуть на него и внезапно зло выругался. - Ну и ну! - язвительно проговорил Жук. - Вили-вили веревочку. - Что ж. Ясное дело, где ему разбить. Ослабел, - готов был дать согласие с случившимся Янушка. У Терешки в словно бы перевернулось что-то - не смотря на то, что он и понимал, что Сребников не притворяется, но такая неожиданность вызвала у него бешенство. С минуту он не легко, исподлобья наблюдал на больного, что-то решал про себя. Умирать он, само собой разумеется, не стремился. Как и все, желал жить. Трижды пробовал вырваться на волю (в один раз дошел практически до Житомира). И однако в жизни, оказывается, не редкость момент, в то время, когда нужно решиться закончить все одним взмахом. И он шагнул к Сребникову: - Дай сюда. Сребников с большим удивлением моргнул скорбными глазами, послушно разнял пальцы. Терешка переставил кувалду к себе и мало смущенно скомандовал: - Ну, что стали? Берем. Чего ожидать? Жёсткий Голодай, нервный Жук, озабоченный Янушка с удивлением посмотрели на него и, оживившись внезапно, подступили к бомбе. - Взяли! Жук - веревку. Лаги давайте. Куда лаги девали? - с неестественной бодростью распоряжался Терешка и в отыскивании заблаговременно припасенных палок выглянул из ямы. Но тут же он содрогнулся, остальные замерли рядом. Предчувствуя беду, Терешка медлительно выпрямился во целый рост. Невдалеке от ямы в пыльном потоке косых лучей стоял командофюрер Зандлер. Он сходу заметил Ивана, их взоры встретились, и Зандлер кивнул головой: - Ком! Терешка выругался про себя, отставил к стенке кувалду и быстро (медлить при таких условиях было нельзя) по откосу вылез на раскиданную около ямы землю. Сзади, настороженные, притихли, притаились товарищи. В пыльном, пустом с этого конца цехе (опасаясь взрыва бомбы, немцы повытаскивали из этого станки) было душно, везде из пробитой крыши струились на пол пыльные лучи полуденного солнца. В другом, уничтоженном конце огромного, как ангар, сооружения, где разбирала завал команда дам из сектора "С", сновали десятки людей с носилками; по настланным на землю доскам дамы гоняли груженные щебенкой тачки. Зандлер стоял в проходе под рядом опор, сбоку от громадного пятна света на цементном полу, и, заложив за спину руки, ожидал. Терешка быстро сбежал с кучи земли, деревяшки его звучно простучали и стихли. Хмуря широкие русые брови, он остановился в пяти шагах от Зандлера, именно на освещенном квадрате пола. Эсэсовец, вынеся из-за спины одну руку, пальцами дернул широкий козырек фуражки: - Ви ист мит дер бомбе? [Ну как там бомба? (нем.)] - Скоро. Глейх [сейчас (нем.)], - сдержанно сказал Иван. - Шнеллер хинаустраген! [Быстрей выносите! (нем.)] Зандлер подозрительно поглядел в сторону ямы, из которой торчали головы четырех пленных, позже испытующе - на Ивана; тот стоял по-солдатски собранный, готовый ко всему. Острым взором он впился в бритое, загорелое лицо немца. Оно было преисполнено сознания власти и преимущества. Одновременно с этим Иван настороженно следил за каждым движением его правой руки. Рядом от них, на другой половине цеха, две дамы в полосатой одежде опустили на землю носилки и, пересиливая ужас, с любопытством ожидали, что будет дальше. Немец, скользнув взором по плечистой фигуре гефтлинга, снаружи высказывавшей лишь готовность к действию, осознал это по-своему. Ступив ближе, он протянул к нему ногу в запыленном сапоге. - Чисто! - спутав ударение, кивнул он на сапог. Иван, очевидно, осознал, что от него требовалось (это не было тут в диковинку), но на мгновение растерялся от неожиданности (только что он готовился совсем к другому) и пара секунд помедлил. Зандлер ожидал с угрозой на твёрдом скуластом лице. Продолжительнее медлить было нельзя, и юноша опустился около его ног. Это унижало, бесило, и Иван внутренне сжался, подавляя свой непокорный, таковой неуместный тут бешенство. Согнувшись, он чистил сапог натянутыми рукавами куртки. Сапоги были новые, бережно чищенные по утрам, и скоро головка первого стала ярко отражать солнце. Позже заблестели голенища и задник, лишь в ранту еще осталось мало пыли да на самом носке никак не затиралась свежая царапина. Командофюрер тем временем, щелкнув зажигалкой, прикурил, запрятал в карман портсигар. На Ивана дохнуло запахом сигареты - это мучительно злило обоняние. После этого немец, думается, стряхнул пеп